Это было недавно, это было давно (воспоминания из детства)

22 июня 1945 года ничто не предвещало беды. Было лето. Мы с мамой жили в то время в двухэтажном доме № 36 на ул. Новоподберезской (ныне это дом № 30 на ул. Тверской). Мама работала учительницей начальных классов в школе № 1, а я ходил в детский сад, в котором сейчас располагается музыкальная школа № 2. Я помню, что во дворе, перед входом в детский сад, была установлена скульптура маленького Володи Ульянова за чтением книги. Скульптура эта куда-то и зачем-то исчезла. А очень даже зря. У меня сохранился макет этой скульптуры в миниатюре. Может быть, у нашего народа появится привычка не только разрушать, но и восстанавливать былое? Будем надеяться.
Мимо нашего дома проходили все праздничные демонстрации, так как на пересечении ул. Октябрьской и Новоподберезской постоянно находилась довольно-таки большая стационарная праздничная трибуна, которую к праздникам украшали и с которой поздравляли жителей нашего посёлка. Ну а промежутках между праздниками мы, мальчишки, играли там в кошки-мышки.
22 июня 1941 года был солнечный день. К нам в гости из Риги приехала мамина подруга Полина Александровна с мужем-пограничником. Ему дали отпуск, и они направлялись навестить своих родителей в деревнях Неклюдово и Керузино Кимрского района. Вся компания отмечала встречу, шла, как обычно, оживлённая беседа. Меня же мама послала с большой тарелкой за мороженным, которое продавали тогда на передвижной тележке около кафе рядом с нашим домом. В то время фасованного мороженого не было, продавцы заполняли лакомством формочки с круглыми вафлями и укладывали их в тарелку. Довольный покупкой, я, обходя стороной разгуливающих около кафе индюков, вернулся домой к столу, и вдруг… Я не мог понять, что случилось. Полина Александровна плакала на плече мужа, а он твердил одно и то же слово: «Война, война». Прямо из-за стола, попрощавшись со всеми, он уехал… в никуда и навсегда. После этого дня о нём никаких сведений не было, и нет до сих пор. Звали его Алексей Зобков, из деревни Керузино. И таких, как он, бесследно пропавших, было очень много. Все они обрели общее звание « неизвестный солдат ».
«А у нас во дворе» наступила тревожная пора. Мимо нашего дома проходили и проезжали на подводах беженцы, иногда прогоняли боль¬шие стада коров. Однажды в числе беженцев у нас появилась и мами¬на сестра. Она потом жила в селе Ильинское.
Какое-то время с начала войны я еще посещал детский сад. Но уже периодически в поселке звучала сирена, а из репродукторов на стол¬бах звучал голос: «Воздушная тре¬вога. В том месте, где находится сейчас овощной магазин, находи¬лось бомбоубежище, в которое вос¬питатели детсада переводили нас на время тревоги, а после отбоя воз¬вращали назад. Но скоро детский сад был закрыт. Гудки сирены про¬должались и во время тревоги жители наших домов прятались на окраине в болоте. Очень хорошо помню звук немецких самолётов. Однажды самолёт пролетел очень низко над нами, и я чётко увидел свастику на его крыльях. Рёв самолёта был оглушительным. Всё происходило в какой-то миг, но это был очень страшный миг. Иногда наш посёлок бомбили. Я запомнил результаты разрывов двух бомб. Одна разруши¬ла угол дома, что возле овощного магазина, а вторая попала в завод¬ской корпус, но... не взорвалась по какой-то причине. Ходили слухи, что она была начинена песком. Ее потом откопали, разрезали пополам, и эти половинки долго стояли на крыльце углового дома на нашей улице.
После эвакуации завода посе¬лок заметно опустел. На улице Ле¬нина пустовали почти все каменные дома, а на улице Стахановской (ныне ул. Сво¬боды) - несколько бараков. Правда, через какое-то время их облюбова¬ли «семейные» вороны с воронятами. Мы с мальчишками ходили подкармливать в гнёздах ещё голых птенцов дождевыми червями. Встречали они нас многоголосыми криками. По-моему, черви для них были просто лакомством. Матери- вороны обычно не поднимали шума, наблюдая за трапезой со стороны. То есть все были довольны. Доброта ведь она всему живому существу понятна и приятна.
Из населения в поселке, как я вспоминаю, остались учителя, вер¬нее, учительницы (ведь мужчины-учителя тоже ушли на войну), врачи да, как правило, многодетные мате¬ри из местных и беженцев, которые осели у нас навсегда. Некоторые из них и сейчас живут в Дубне (потом¬ство, конечно). В общем, среди де¬тей была почти сплошная безотцов¬щина, однако заботой нас никто но обделял.
За летними каникулами насту¬пило 1 сентября 1941 года. Школа № 1 не работала, а оставшиеся уче¬ники ходили учиться в одноэтажный дом на ул. Тверской, стоявший на¬против барака, в котором до про¬шлого года располагалась милиция. Сейчас этого дома нет. Чтобы не ос¬тавлять меня одного дома, мама брала меня с собой в класс и сажа¬ла за последнюю парту. Об этом по¬мнят и ее бывшие ученики, живущие в левобережье, Тамара и Александр Башарины, с которыми я общаюсь, и по сей день.
Незаметно наступили короткие зимние ночи. Тревожные сводки всё чаще напоминали о себе. Гитлеровские войска находились на подступах к Москве. Уже были в районе Дмитрова и совсем близко от нас в сторону Калинина (Твери). Гул вражеских самолётов стал чаще и назойливее, но в болото уже никто не прятался, во-первых, привыкли, во-вторых, мороз не позволял – замёрзнуть можно было.
И всё-таки мама, беспокоясь обо мне, решила отправить меня в деревню Неклюдово к подруге. Оттуда за мной приехали на лошади, впряжённой в сани, заполненные душистыми сеном (корм для коня) и деревенскими овчинными шубами. В таком уютном транспорте я укатил в незнакомые мне доселе «пенаты». Ехали мы днём и ночью. Помню, как в ночном небе за Кимрами отражалась огни прожекторов и всполохи от разрыва снарядов. Прожектора периодически «ловили» вражеские самолёты и старались подольше задержать их в этой «ловушке». Обстрел в это время усиливался. Но, видно, самолёты находились на очень большой высоте, и потому снаряды их «не доставали». Под утро я был уже в деревне. Кто в детстве не побывал в деревне, тому не повезло. Для ребятишек это просто райский уголок с чудесной природной «атрибутикой». «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет» - это я испытал на себе. Кругом поля, луга, лес, речка Малая Пудица с рыбалкой и купанием, ночёвка на сеновале, катание на лошадях, ночное «дежурство» с ними на пастбище у костра и… полная свобода «личности»!!! Впечатления от всего этого остаются на всю жизнь. Я очень увлекся летними воспоминаниями, а приехал-то я в Неклюдово зимой. У моих спасителей зимой появился ребёнок. Полина Александровна родила сына, об отце которого – пограничнике Алексее Зобкове – я уже рассказывал. Я любил качать его в деревенской люльке, которую подвешивали к потолку. Спал я на русской печке в компании с тараканами, которых в деревне было предостаточно, но я не помню, чтобы кто-то с ними «воевал», да и мы к друг к другу претензий не имели. Под их шуршание я и засыпал. Ведь они тоже были «местными жителями» с незапамятных времён.
Парную баню принимали по-чёрному тоже в русской печке, на соломенной подстилке, а ополаскивались в кадушке. Меня, правда, в печку запихивали с трудом и под мои громкие вопли. Но зато потом наступали такая истома во всём теле и бодрость, что хотелось петь и плясать. Моя любимая баба Марфа, между прочим, научила меня деревенским частушкам. Да и на посиделках под гармонь (зимой это было как правило) и их наслушался вдоволь, так что, вернувшись потом домой, был «подкованным» деревней на все сто. Хорошо ещё помню запах каравая чёрного хлеба, который баба Марфа пекла в печке каждую неделю. Пожалуй, лучшего лакомства не было на свете. Зерно на муку мололи на ветряной мельнице, которая стояла на краю деревни. И, в общем, в деревне с едой проблем не было. А вот в посёлке… Это был сложный вопрос и большая проблема. А проще – голодали. Хлеб – по карточкам, о качестве его и вспоминать не хочется. Но главное, его совсем не хватало. Больше пайки ни гу-гу. Поэтому многие жители посёлка бродили по деревням и меняли свой скарб на пропитание. В один из дней в деревне появилась и моя мама. На плечах у неё был мой детский трёхколёсный велосипед. Как она донесла его до деревни, одному Богу известно. И поменяла она его в деревне Керузино на котомку гороха. Так с этой котомкой и отправилась назад домой. Слёзы наворачиваются от таких воспоминаний. Но что было, то было.
Прошли зима и золотое лето,
Той деревенской прелести пора.
Счастливым сном я вспоминаю это,
И снится мне наша детвора.
…Российская морозная зима и сибирские дивизии разбили фашис¬тов под Москвой. В деревню поступа¬ли вести, что в поселке жизнь стала оживать и завод наш тоже зашевелил¬ся, но только под другой «символи¬кой». Да и мне наступило время соби¬рать (как тогда говорили) свои манат¬ки и возвращаться домой. Домой я добирался впервые в своей жизни на речном транспорте – катере, который причалил почти к самому левому бе¬регу недалеко от плотины. Причала никакого не было, и мы спускались по трапу. Здесь меня ждала мама.
Шел 1942 год, а затем 1943-й, 1944-й и долгожданный, победный, 1945 год. Но это ужи было потом.
А. П. Быков
Газета «Встреча», 2007 г., №12, 16 мая
Подготовила к печати студентка 1-го курса группы гр. 1111 кафедры «государственное и муниципальное управление» Шагина Ю. 

Все лица
bool(false) 3.151511608352